Kinoagent

Как отпраздновать победу в разгар войны? (KIT, Андрей Перцев к 9 мая)

До Дня Победы — меньше трех дней. В этом году страна будет праздновать окончание войны прошлого, ведя агрессивную войну в настоящем. И обе эти войны власти отчаянно пытаются связать друг с другом. Не только с помощью слов (Россия якобы вновь борется с «нацистами» и «фашистами»), но и с помощью советских символов.

На административных зданиях захваченных украинских городов устанавливают Знамя Победы. На шествия «Бессмертного полка» в российских регионах рекомендовали приносить фотографии военнослужащих, погибших в «спецоперации». А в Севастополе даже предложили провести пленных украинских солдат и офицеров по улицам города — как в 1944-м.

Символика Великой Отечественной и победы в ней нужна российскому руководству для эффективного пиар-продвижения нынешнего конфликта. И тактически Кремль действительно выигрывает: ведь символика эта сакральна для страны, она задевает самые чувствительные области народной памяти. Но если посмотреть на ситуацию внимательно, становится очевидно, что стратегически это — фатальная ошибка. Использование советской символики в нынешней войне буквально разрушает идеологические основы существования государства. В своем сегодняшнем тексте для Kit я подробно объясню почему.

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■

Четвертого мая первый замглавы администрации президента России Сергей Кириенко приехал в украинский город Мариуполь, значительная часть которого занята российскими войсками. Там на площади Ленинского комсомола состоялось открытие памятника «бабушке с флагом».

На церемонии Кириенко — обычно сдержанный и избегающий публичности — произнес эмоциональную речь. Он сказал, что «бабушка Анна, бабушка Аня» стала символом «преемственности поколений, преемственности борьбы с нацизмом и фашизмом». А еще она стала бабушкой «и для всего Донбасса», и «для всей России».

Бабушка, держащая в руках советское Знамя Победы, — один из новых символов этой войны, который уже успел стать чем-то вроде маскота российского вторжения. Бабушку рисуют на городских стенах и размещают на уличных билбордах, ей посвящают тиктоки, стихи и патриотические комиксы. А в инстаграме можно заказать «уникальное изображение „бабушки с флагом“ на самоклеящейся основе» для украшения квартиры или офиса.

Одновременно с этим само Знамя Победы (которое в России считается «государственной реликвией») — но уже отдельно от бабушки — активно включают в круг символов нынешней «спецоперации». Его не только «форсят в интернете», но и устанавливают на административных зданиях захваченных украинских городов — и российские партийные деятели, и знаменитости, — как это было в Берлине в 1945-м.

Российские власти начали отождествлять нынешнюю войну с Великой Отечественной практически сразу. Подготовка к этому началась еще до вторжения: официальные лица России и труженики пропагандистского цеха называли украинское руководство «нацистским» задолго до 24 февраля. Но с началом войны эта риторика целиком захватила официальный дискурс. Объявляя о начале «спецоперации», президент Владимир Путин заявил о «денацификации» Украины, связав цели кампании с итогами Великой Отечественной войны. И после этого российская пропаганда пустила символы победы в оборот.

Участников нынешней войны начали называть «ветеранами». Традиционно в России это слово без уточнения (как, например, «ветеран-афганец» или «ветеран труда») использовали только в отношении ветеранов ВОВ.

Даже букву Z — совсем «молодой» знак — увязали с победой, раскрасив в цвета георгиевской ленты (впрочем, и сама лента относительно новый символ — его начали активно использовать лишь в 2005-м). Теперь растяжку с «георгиевской» Z пронесут 9 мая во время шествия «Бессмертного полка» в Санкт-Петербурге. А вместе с портретами советских бойцов, погибших в Великой Отечественной, — портреты погибших в войне с Украиной.

Дошло и вовсе до абсурда: бывший депутат Госдумы из Севастополя, единоросс Руслан Бальбек предложил во время парада 9 мая провести по улицам города пленных украинских военных — чтобы жители Крыма могли посмотреть на них «вживую». «Заодно и эти пособники нацистского режима посмотрят на людей, которых они ненавидели с 2014 года, а теперь, оказавшись в плену, они на своей шкуре прочувствовали, что такое гуманизм», — сказал Бальбек.

Во всем этом легко разглядеть нехитрую политическую прагматику: символы победы хорошо знакомы каждому россиянину, они мгновенно считываются. С их помощью можно без особого труда поставить войну в Украине в один ряд с Великой Отечественной. Речь, конечно, не только про ряд визуальный — благодаря этим символам нынешняя война воспринимается россиянами как новый этап ВОВ.

И оттого в глазах многих выглядит легитимной.

Как в СССР появилась символика победы

Историк Николай Копосов в своей книге «Память строгого режима» проследил эволюцию официального советского нарратива о войне.

Сразу после того, как закончилась Вторая мировая, пишет он, «война и послевоенное обустройство… воспринимались как рождение нового общества», а победа считалась результатом сплочения советского народа «под руководством вождя».

При этом победа не была символом возникновения народной идентичности как таковой — эту функцию все еще выполняла Октябрьская революция. В конце сороковых и начале пятидесятых о войне — и, следовательно, о победе в ней — говорили не так много. Режим не хотел лишний раз напоминать людям о трудностях и потерях, ценой которых эта победа досталась. Скажем, в первые послевоенные годы — в 1946-м и 1947-м — 9 мая было официальным выходным, но парадов в этот день не проводили. А начиная с 1948-го День Победы выходным быть перестал.

В годы правления Никиты Хрущева (7 сентября 1953-го — 14 октября 1964-го) акцент в официальном взгляде на войну делали на ее «начальном, катастрофическом периоде» и «личной ответственности [Сталина] за неготовность» к ней. В то время советская власть говорила в основном о будущем: планах на строительство коммунизма, радужных перспективах в экономическом соревновании с Западом. Войну в этих разговорах выносили за скобки — потому что не через героическое прошлое, а через светлое будущее руководство страны хотело идеологически укреплять свою власть.

Миф о войне и победе в ней стал пропагандистским лейтмотивом лишь при Леониде Брежневе (14 октября 1964-го — 10 ноября 1982-го). Тогда гонка вооружений между СССР и США была в разгаре. Поэтому обращение к теме армии и военно-промышленного комплекса, пусть даже и через призму воспоминаний о войне, стало очень актуальным.

Именно при Брежневе Сталина начали представлять как опытного полководца, который в самом начале войны — да, допустил ошибку, но исключительно из «миролюбия». В это же время возникает «институциональная инфраструктура мифа о войне»: 9 мая вновь становится официальным выходным; 20-летний юбилей победы празднуют парадом (и проносят по Красной площади Знамя Победы); в городах и селах возводят мемориалы советским воинам; появляются льготы для ветеранов.

Вот как этот процесс описывает научный руководитель «Левада-Центра»* Лев Гудков. Долгие годы символика победы и памяти о войне служила обоснованием для того, чтобы содержать в стране огромную армию (которая была «образцом для других социально-политических институтов страны») и строить милитаризованную экономику. Была у этой символики и другая функция — она подпитывала саму необходимость «гонки ракетно-ядерных вооружений под призывами к „мирному соревнованию“ с Западом».

Но к войне обращались еще по одной причине. При Брежневе начал распадаться проект радужного советского будущего, а «ось времени у советских граждан начала перемещаться на Запад» — то есть люди понимали, что СССР проигрывает экономическую битву с западным капитализмом. Страна погрузилась в «брежневский застой».

«Позднесоветская пропаганда внушала людям, жившим в условиях постоянных унижений и нищеты, что СССР велик своей промышленной мощью, научными достижениями, влиянием на ход мировых событий (или, в изложении пародийного героя Юрия Визбора: „Зато мы делаем ракеты, / Перекрываем Енисей…“), — но только победа в Великой Отечественной войне давала и дает людям ощущение того, что они живут не зря: они — представители или наследники героев и мучеников. Война была единственным общим делом, в которое, как представлялось людям, были вовлечены все слои населения страны», — писал в 2006 году культуролог Илья Кукулин в журнале «Неприкосновенный запас».

По его мнению, именно в то время война наконец стала «мифом основания» — то есть должна была обосновывать советскую идентичность. «Пропаганда — поддержанная в этом пункте большинством населения СССР — утверждала, что Главная Трагедия, то есть война, осталась в прошлом и что именно пережитые несчастья дают старшему поколению априорную правоту», — указывал Кукулин. То самое «старшее поколение» как раз находилось у власти. И его военный опыт — а значит, и роль в победе — символически подтверждали их право на эту власть.

Роль войны и культа победы для советского режима также описывает политолог и политтехнолог Глеб Павловский. По его словам, «ужасающая Великая Отечественная преобразовала региональную крестьянскую державу в планетарную антифашистскую империю, которая бы иначе не родилась».

«Пройдя краем гибели, Красная Россия сама не поняла, как пережила 1941 год. Восторжествовав над армадой сил, шедших ее уничтожить, она стала чем-то иным, небывалым в европейской истории — соавтором послевоенной глобализации», — пишет он.

Как в новой России изобретали новый миф — но все равно вернулись к старому

Перестройка и девяностые поставили руководство страны перед необходимостью предложить народу новый образ будущего.

Как пишет историк Николай Копосов, еще во времена застоя жители страны начали идеализировать Запад и стремиться к капиталистическому образу жизни. Поэтому власти — сначала позднесоветские, а потом и российские — предлагали в качестве образа нового будущего стандарты жизни, приближенные к западным.

У людей эта парадигма пользовалась спросом. Соответственно, официальный миф о войне тоже должен был измениться.

«Переоценка „советского эксперимента“ позволила акцентировать страдания народа, оказавшегося жертвой не только жестокого врага, но и бесчеловечного режима. Это придавало особое звучание теме героизма и патриотизма советского народа, одержавшего победу не столько благодаря, сколько вопреки „системе“. В своих речах по случаю Дня Победы [президент России] Борис Ельцин неизменно интерпретировал это событие как „символ мужества, патриотизма, самоотверженности“ людей, но не заслугу государства и „советского строя“», — рассказывает историк Ольга Малинова.

Впрочем, именно при Ельцине — в середине девяностых — парад Победы становится ежегодным. После 1945-го и 1965-го его проводили лишь дважды: в 1985 году на сорокалетний юбилей и в 1990-м — на сорок пятую годовщину. В 1995-м страна отпраздновала 50 лет со дня победы в Великой Отечественной еще одним парадом. Он прошел довольно скромно: парад войск и военной техники состоялся даже не на Красной площади, а на Поклонной горе (на Красной площади проходила «историческая» часть в присутствии ветеранов). В этом же году приняли Федеральный закон «Об увековечении Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов». С тех пор страна отмечает 9 Мая парадами каждый год.

К концу девяностых — началу нулевых, когда к власти пришел Владимир Путин, в России уже не было цельной и понятной любому гражданину картины истории. Часть событий подверглась переоценке еще в советское время (например, восстания декабристов, Степана Разина и Емельяна Пугачева, которые стали трактоваться как «негативные»). Другую часть переоценили уже в девяностые, которые только что закончились (тогда «негативными» стали Октябрьская революция и принудительная коллективизация).

Однако в оценке исторической роли Великой Отечественной войны и победы в ней большинство россиян все равно сходились: на в целом миролюбивый Советский Союз напал коварный враг, а народу (благодаря Сталину или вопреки ему — не так важно) удалось спасти мир от нацизма.

Историк Малинова считает, что именно в путинскую эпоху память о Великой Отечественной войне стали впервые использовать «для конструирования идентичности сообщества, стоящего за новым Российским государством». Идентичность эту строили на идее автономии и единства; на том, что Россия не только равна Западу, но и подобна ему.

С первых дней президентства Владимир Путин в своих речах представляет войну как «триумф национального характера» — и именно этот характер помогает строить «сильную» страну. Девятого мая 2000 года — то есть всего спустя пару дней после вступления в должность — глава государства обратился к ветеранам так:

«До сих пор мы удивляем мир силами нашей Родины, удивляем своей стойкостью и мощью. Но, собственно говоря, в этом нет ничего удивительного… Этот дух, эта вера достались нам от вас, дорогие наши ветераны. Ваша судьба и ваши подвиги… пример для тех, кто поднимает наше новое сильное государство. Россия испокон веку была страной-победительницей. Страной мирной, но уважающей и себя, и свое национальное достоинство».

В 2004-м Путин назвал День Победы «вершиной нашей славы». Пришедший ему на смену на посту президента Дмитрий Медведев говорил о войне как о событии, которое «сделало нас сильной нацией». А в 2012-м Путин — снова как президент — назвал 9 Мая днем, «который объединяет сейчас всех граждан России».

Празднования Дня Победы становились все более торжественными и масштабными. В 2008 году на параде впервые в истории организовали проезд тяжелой военной техники; тогда же начались ежегодные пролеты авиации на Красной площади. В 2012-м, 2013-м и 2014-м зрителям парада продемонстрировали новые военные образцы: зенитные ракетные комплексы «Тор-М2У», бронеавтомобили «Тайфун К-63968» и противотанковые ракетные комплексы «Хризантема-С». А в 2015 году на Красную площадь привезли «перспективные модели военной техники»: например, дистанционно управляемые универсальные боевые модули «Эпоха» и бронеавтомобили повышенной защищенности «Тайфун-У».

Историк Николай Копосов подтверждает: при Путине и Медведеве «миф о войне стал настоящим мифом о происхождении постсоветской России». Распад СССР глазами многих российских граждан (да и глазами самого Путина) — национальная трагедия. Победа же — национальный триумф.

Во многом из-за роли страны в победе путинский режим стал активно требовать от Запада «признания» России. Элитам такой подход был по душе — им нравилось чувствовать себя на равных с западными коллегами. Так усилиями власти День Победы превратился в главный народный праздник. У него появился новый государственный символ — георгиевская лента. Ее раздают на улицах, в школах и на производствах. Ею украшают одежду, автомобили, предметы быта и аватарки в социальных сетях.

Без казусов не обошлось: первое время в народе с лентой обращались вольно (например, использовали ее вместо шнурков на кроссовках). Впрочем, власти и пропаганда быстро с этим разобрались — в том числе опубликовав множество инструкций о том, как носить георгиевскую ленту «правильно».

«День Победы не стал днем поминовения, печальной памяти о погибших, человеческих страданиях и материальных разрушениях. Это именно день победы, торжества советской армии над гитлеровской Германией», — отмечает социолог Лев Гудков.

Торжество победителей, по его мнению, придавало людям «непоколебимую уверенность в своей правоте и человеческом превосходстве». Оно же заложило в обществе «почти племенное деление на „наших и ненаших“» — и сделало это деление основой социальной солидарности. А еще, считает Гудков — сформировало в людях «готовность к оправданию (но не поддержке!) любой агрессивной или репрессивной государственной политики в отношении других стран или территорий, противостоящих СССР или России».

Причем эта бравурная официальная риторика фактически вытеснила из народного сознания память о трудностях, сопровождавших войну. Почти стерла память об искалеченных войной — физически, морально. Остался лишь «подсознательный страх, часто выражающийся как страх новой войны, привычный вздох: „Лишь бы не было войны“».

«По мере эрозии и ослабления прежних предметов гордости советских людей — революции, строительства нового общества, становления „нового человека“, показательных достижений советской индустриализации, военной мощи сверхдержавы — растет символический вес Победы… Победа торчит сегодня как каменный столб в пустыне, оставшийся после выветривания скалы», — считает Гудков.

Как и руководители советского прошлого, руководители российского настоящего обратились к истории, когда их проект будущего (он, например, заключался в том, чтобы догнать по ВВП Португалию и другие европейские страны) стал разваливаться. Как и КПСС периода застоя, современные обитатели Кремля предпочли в такой ситуации укрепить свою власть с помощью мифа о войне и победе.

И как и много лет назад, война стала, по выражению Гудкова, «сакрализовать в глазах российского общества армию как один из центральных, опорных социальных институтов», поддерживать «командно-иерархическую модель социального порядка».

Почему символы победы подрывают миф о происхождении путинской России, а не укрепляют его

К двадцатым годам XXI века война и победа стали не просто главными мифами страны — они превратились в фундамент российской государственности. Согласно официальной версии, современная Россия — прямая наследница победителей нацизма, освободителей Европы и всего земного шара.

Запад в этой картине мира должен быть благодарен России за свое освобождение — ведь другие страны-союзницы (США, Великобритания, Франция) просто помогали. Причем, по одной из версий, их помощь была довольно незначительной.

Любые попытки не согласиться с этим — например, разговоры о важной роли других государств в победе — считаются враждебными (как и разговоры о дипломатических контактах советского руководства с нацистской Германией до войны). При этом ни в Европе, ни в США с такой трактовкой событий, конечно, не согласны. Не считают там главными победителями и только самих себя. Запад признает вклад в победу всех союзнических государств. И западные страны не строят свою государственность на славном военном прошлом.

Но Кремль это прошлое хорошо защищает от вопросов о будущем. О чем здесь спрашивать? Россия достигла всего, чего могла, и главное событие в ее истории — победа — уже случилось. Причем в этой концепции есть момент, который даже можно назвать позитивным: ведь СССР был «миролюбивым» государством, которое на себе познало ужасы захватнической войны, понимает ценность мира и новой войны никогда не допустит. Россия, как наследница Союза, тоже должна быть такой.

И вот здесь начинается самое интересное. Отождествление вторжения в Украину с Великой Отечественной войной при помощи символов победы полностью рушит всю эту концепцию. Оно подрывает миф о происхождении путинской России, подрывает фундамент современной государственности. И, конечно, ставит целый ряд вопросов — как бы российская пропаганда от этих вопросов ни отбивалась, ответы ее выглядят не просто неубедительными, они выглядят беспомощными.

Давайте разберем и сами эти вопросы, и ответы на них.

Вот первый вопрос. Постоянные заявления политиков, чиновников и военных о нацизме в Украине обнуляют победу 1945-го. Раз в Украине нацисты, значит, нацизм не побежден: он не остался в прошлом, а живет и здравствует. Выходит, Европа так и не была от него освобождена, а предки не победили?

Сторонники вторжения отвечают на это: нет, предки победили, просто пока наша страна заново строилась после распада Советского Союза, на Западе расправил плечи новый коварный враг.

Пусть так, но ведь Россия, как и СССР, — миролюбивое государство, которое никогда не нападает первым, а только обороняется при необходимости. Даже самые яростные сторонники войны не могут спорить (да и не спорят) с тем, что Россия вторглась на территорию соседнего государства. Ведь вторглась же? И это еще один вопрос.

Да, Россия вторглась, отвечают на него, но «НАТО готовила Украину к нападению на нашу страну», а Путину «удалось» это предотвратить. Как Германия, которая напала на СССР вместе с союзниками? Да, примерно так.

Но НАТО отказывается вступать в нынешнюю войну. А сравнивать ее со Второй мировой попросту глупо. К тому моменту, как Германия напала на СССР, Вторая мировая охватила сразу несколько континентов и шла уже почти два года. Это была действительно большая война — и, конечно, победа в ней была по-настоящему большой. Война, которую мы наблюдаем уже два месяца, принципиально другая, и это, кажется, даже не нужно объяснять.

Водрузить Знамя Победы на рейхстаг спустя годы кровопролитных боев, в финале чудовищной мировой битвы — мощный жест триумфа. Водрузить это же знамя на администрацию украинского города в разгар захватнической войны — жест, который не вызывает ничего, кроме недоумения. Страна вторглась на территорию соседнего государства, два месяца громит его, но не может победить — при чем здесь Знамя Победы?

Поэтому придать нынешнему вторжению высокий смысл с помощью символов ВОВ невозможно. Получается не отождествление, а постмодернистское профанирование. Власти своими усилиями не возвышают «спецоперацию» до Великой Отечественной, а низводят Великую Отечественную до «спецоперации». Так война сама по себе становится рутинным и повседневным государственным делом, победа в ней — неочевидной, а смысл ее — туманным. И самое страшное здесь вот в чем: по-настоящему выдать нынешний конфликт за войну России против всего мира способна разве что дальнейшая эскалация.

Не многие сейчас вспомнят, как незадолго до 9 мая 2017 года в подмосковном парке «Патриот» провели масштабную реконструкцию штурма рейхстага. Его организовали при содействии Минобороны России — ведомство и его пиар-блок вообще очень любят такие мероприятия. Без Знамени Победы, конечно, не обошлось — в финале его водрузили на бутафорский рейхстаг.

В каком-то смысле российское вторжение в Украину под советским знаменем выглядит такой же реконструкцией. Но зловещей: ведь ее жертвы реальны, а города на самом деле ровняют с землей. И какой бы флаг над всем этим ни реял — советский или российский, — справедливой и триумфальной эта война не станет.

. ><{{{.______)

Почти два года в подмосковной Кубинке строился главный храм Вооруженных сил, «посвященный 75-летию Победы в Великой Отечественной войне, а также ратным подвигам русского народа во всех войнах». В обход всех православных канонов, при его возведении использовались «военные» числа.

Высота колокольни храма — 75 метров (75-летие Победы). Диаметр главного купола — 22,43 метра (в 22:43 Германия подписала акт о безоговорочной капитуляции). А высота свай храма — 15,0 метра (отсылка к 150-й дивизии, флаг которой и был поднят над рейхстагом). Здание стало результатом причудливого сочетания православной и военной символики, которые не должны и не могут сочетаться друг с другом. Получился и не канонический храм, и не военный мемориал.

То же самое сейчас происходит с символикой победы: она заражается влиянием «спецоперации», которая по духу противоположна ей — даже в той исторической парадигме, которую государство старательно внедряло последние 22 года.

Так что в будущем России и ее новой власти придется искать новые основы идентичности и новые мифы. И, конечно, очищать Великую Отечественную, а также победу в ней от ассоциации с тем, что происходит сейчас в Украине.

* «Медуза» и «Левада-Центр» объявлены в России иностранными агентами.

0
1 комментарий
Агент Оранж

Перцев охуенен. И в который раз понимаю, что мне не хватает их подкаста с Гаазе

Ответить
Развернуть ветку
Читать все 1 комментарий
null